Так в истории повелось, что события как правило сначала происходят, а уж потом становятся легендой. Очень немного случаев, когда наоборот. Как раз такой случай — с первым полетом в космос. Вообще, с первыми шагами освоения: спутник, собачки, полет Гагарина, высадка астронавтов на Луне. Все это было легендой сильно заблаговременно. Ища истоки, предшественников легенды, можно отмотать время назад весьма далеко. От Уэллса и Алексея Толстого с полузабытой ныне «Аэлитой», ранней кинофантастики — к Жюлю Верну (полет на Луну в аппарате, которым выстреливали из гигантской пушки), Мюнхгаузену (на Луну верхом на пушечном ядре), и вглубь веков до ироничного Лукиана (начало всему, как известно, отыскивается у древних греков).

Удивительно, как теперь полеты в космос стали обыденностью. Рутинные репортажи с орбиты, космонавты плавают в невесомости и передают приветы семье. Требуется специально сосредоточиться для осознания немыслимости того, что произошло 12 апреля 1961 года. Понятно ошеломление населения Земного шара, до приземления Гагарина и не подозревавшего, что готовится Полет. Но и те, кто имел к нему непосредственное отношение: для них существовали сложные технические задачи, расчеты, тренировки, сплошная секретность, нависающее партийное начальство, наконец. Люди, готовившие фантастический подвиг и прорыв, были советскими людьми, поставленными в жесткие рамки. Зато, правда, и материальных ресурсов на выполнение задачи им было отпущено по-советски. По-советски же, очевидно, и бестолково — неважно, ведь справились.

И вот корабль Гагарина вышел на орбиту. И вот он благополучно приземлился. И тут, в первые же минуты, оказалось, что люди, сделавшие такое, уже не знают, какие жесты должны соответствовать величию момента. Понятно, что надо торжественное что-то, как-то отметить... Как?! Прямо по приземлении оформили акты о трех космических рекордах. Тут же вручили Первому космонавту майорские (!) погоны — как положено, следующий чин. Смешные, несоразмерные до нелепости жесты — а что было делать? На месте приземления вкопали в землю столбик с табличкой «Не трогать!», чтобы потом соорудить мемориал. Позднее у прикосновенных к Событию появились настольные пластмассовые сувениры, исполненные с обычной советской безвкусицей в духе чернильницы «Кремль», но в них — земля с места старта и посадки корабля Гагарина. Существует фотография явно взмыленного, ошалелого Гагарина, докладывающего по телефону Хрущеву. Вроде как для него — честь говорить с главой страны, потом стоять рядом на трибуне Мавзолея. Да, большего никакое правительство не изобретет.

Есть еще фотографии из зарубежных турне, на них улыбающийся Гагарин стоит среди толпы рядом с улыбающимся Фиделем Кастро. Оба молодые, энергичные, обоим есть чему радоваться: ведь знаменитое отражение десанта в заливе Свиней на Кубе случилось неделю спустя после полета Гагарина. Два победителя. Два красивых, смеющихся мужчины, воплощающих две главных легенды XX века: Космос и Революцию.

Юрий Гагарин потом писал о том, что видел с орбиты, как красива оттуда Земля. Но не вообразить, что ощущал в тот день первый космонавт. Штурмовать небеса, первым из живых увидеть планету со стороны. Что видели его глаза, когда он стоял на праздничной трибуне: груды цветов, ликующую толпу? или облака, далеко внизу плывущие над голубой землей? или бездну, полную звезд? или просто — мельтешение приборных стрелок, провода, датчики, обрывки событий, как бывает со всяким усталым человеком?

Летевшим следом было проще. Они, по крайней мере, знали, что оттуда можно вернуться. Не только технически. Ведь потому так и тянет людей неодолимо на небо, что это — Небо, обитель богов. Потому любой полет, уподобление птице всегда был легендой. Опасной тягой, как у мотылька к огню, — на Небо пускают не дерзких, а избранных богами (все знают, чем кончилась самонадеянность Икара).

Сначала казалось, что в голубую бездну унесет самолет. «Все выше, и выше, и выше // Cтремим мы полет наших птиц». Но чем выше они поднимались, тем яснее становилась разница между Небом и атмосферой, пусть даже стратосферой. Мы сейчас, садясь в самолет, думаем о точке приземления, о ширине салона и удобстве кресла, о летном стаже пилота, побаиваемся турбулентности, — все это не имеет отношения к мистике полета. В сущности, об этом между строк писал Антуан де Сент-Экзюпери: он смотрел из своего самолета на землю, рассуждал об облаках, грозах и звездах как путевых ориентирах; рассуждал о том, как летчики возвращаются, идут домой или в кабинет начальника, ужинают в кафе, идут по ночным городам (меняется ли человек, вернувшийся из полета, вполне ли сходен он с прочими людьми?), но не решался прямо сказать о вечной загадке стремления в небо. Ведь оказалось, что семь (а может, девять) хрустальных сфер отодвинулись из заоблачной сини дальше, в черную бесконечность. Лететь на Небо — это куда, собственно?

Соперничавшим с Советами американцам было проще. Советская власть не знала себе равных в области мифа. А практичные американцы летели просто на Луну. О ней тоже веками мечтали, но все же это вполне понятное, определимое место, там бывало множество вымышленных персонажей (барон Мюнхаузен, герои Жюля Верна, Лукиана, да мало ли кто еще). Это внятная, конкретная цель, пусть и труднодостижимая. Слетали, поставили флажок, — дело техники. Потом заслуженный почет. Даже затевая небывалое, они мыслили прагматично, на Небеса не замахивались.

Потому, видимо, полеты в космос и стали обыденностью, что поражающая воображение цель манит и обманывает, оборачивается прозой. Неясно, где искать Небо, и живых туда по-прежнему все еще не берут.

Может быть, Сент-Экзюпери нашел дорогу туда, потому и исчез бесследно? И может, не он один?

— Ольга Эдельман, специально для WhoYOUgle